Доклад архиепископа Пятигорского и Черкесского Феофилакта на XXXIV Международных Рождественских образовательных чтениях «Просвещение и нравственность: формирование личности и вызовы времени»; направление «Древние монашеские традиции в условиях современности», пленарное заседание (Зачатьевский ставропигиальный женский монастырь, 28 января 2026 года)
Монашество в Православной Церкви всегда стояло в центре духовной жизни, служа ориентиром для всех верующих в стремлении к Богу. В эпоху секуляризма и духовных кризисов фигура монаха приобретает особую значимость, напоминая о первенстве евангельских ценностей. Центральное место в этом занимает христоцентричность – принцип, согласно которому вся жизнь инока подчинена Христу как единственному Спасителю и Подателю жизни.
В учении отцов Церкви христоцентричность проявляется не как абстрактная идея, а как живое дыхание повседневности. Традиции формировали духовный облик монаха, где каждое делание – от молитвы до послушания – направлено на уподобление Спасителю. Важность обсуждаемой сегодня темы обусловлена вызовами современности: в условиях глобализации и информационного шума монашество рискует утратить свою суть, если отойдет от христоцентризма. Учение отцов помогает осмыслить, как иноки могут оставаться светильниками в мире, борясь с соблазнами через верность Христу.
В православном богословии христоцентричность предстает как всепроникающий ориентир, где вся полнота Божественного откровения сосредоточена в Лице Спасителя. Это понятие коренится в христологическом догмате, где Христос признается истинным Богом и истинным Человеком, средоточием Богочеловеческого единства. Через Него открывается путь к постижению Святой Троицы, поскольку воплощение Слова делает доступным невидимое Божество.
В трудах ранних богословов, таких как священномученик Игнатий Богоносец, подчеркивается, что Церковь существует во Христе, а ее члены призваны уподобляться Ему в страданиях и воскресении. Эта идея развивается в антропологических воззрениях отцов II–VIII веков, где человек видится как икона Христа, призванная к обожению через сопричастность Его Ипостаси. Преподобный Макарий Великий в беседах описывает душу монаха как сосуд, наполняемый Христовой благодатью, где всякое движение мысли и делание направлены к Нему, словно к магниту. Христоцентричность проявляется в литургической традиции, где Евхаристия помышляется реальным присутствием Христа, формирующим каждого верующего.
Христоцентричность – не статичное созерцание, а живое следование, где каждое послушание, пост и бдение окрашены воспоминанием о Голгофе. Преподобный Иоанн Кассиан Римлянин в «Собеседованиях египетских отцов» приводит примеры, как аввы Египта учили новоначальных видеть в ближних образ Христа, борясь с помыслами гордыни. Таким образом, в православной традиции это понятие интегрирует догматику с аскетикой, делая Христа осью мироздания и личного спасения.
Формирование монашеской христоцентричности уходило корнями в первые века христианства, когда пустынники Египта и Сирии видели в отречении от мира прямое следование евангельскому призыву Христа. Преподобный Антоний Великий, живший в III–IV веках, стал живым воплощением этого подхода. Он подчеркивал, что всякий монах должен видеть в Христе не просто Спасителя, а живого Владыку, к Которому устремлено каждое движение души. В его беседах с учениками подчеркивается, как Христос становится центром внутреннего мира отшельника: без помышления о Нем подвиг пустеет, превращаясь в бесплодный труд. Антоний учил, что монах, борющийся с помыслами в пустыне, побеждает не своей силой, но призывая Христа как соратника в битве, где каждый греховный шепот отгоняется воспоминанием о Его страданиях и Воскресении.
Преподобный Макарий Египетский развивал эту мысль глубже, утверждая, что Христос должен вселиться в сердце монаха подобно огню, пронизывающему всё его естество. В его беседах с братьями пустынного ковчега говорится о необходимости постоянного вкушения Христа через молитву Иисусову, где имя Спасителя повторяется не механически, а как дыхание души. Для преподобного Макария место Христа в монашеской жизни – это не периферия, а сердцевина, где без Него аскеза обращается в самоцель.
Преподобный Иоанн Лествичник в своей «Лествице» описывал восхождение монаха как путь к Христу через ступени добродетелей, где каждая – зеркало евангельского образа. Он предупреждал, что без Христа даже пост и бдение становятся идолопоклонством, и приводил случаи из жизни обителей, когда иноки, гордясь подвигами, забывали Спасителя и падали в прелесть.
Переход к IV веку ознаменовался собиранием общинного монашества благодаря преподобному Пахомию Великому, который в Тавенисси организовал первые киновии. Здесь христоцентричность обрела коллективный характер: уставы требовали от каждого брата видеть в игумене тень Христову, а в совместных трудах – подражание апостольскому служению.
Святители Василий Великий и Григорий Нисский адаптировали эти практики к византийской среде, интегрируя их в церковную структуру. Святитель Василий Великий, формируя правила для общин, ставил Христа в центр братской жизни. В его посланиях и правилах подчеркивается, что монахи собираются не для совместного выживания, а для совместного подражания Христу в любви и смиренном служении. Это учение отражалось в повседневности: совместные трапезы становились евхаристическими воспоминаниями, а труд – продолжением евангельских дел. В V–VII веках, на фоне христологических споров, монашеская традиция Синайской горы и Палестины усилила фокус на Христе как единственном Спасителе.
Преподобный Симеон Новый Богослов доводил христоцентричность до мистического видения. В его гимнах и словах Христос предстает как Свет, пронизывающий монашескую душу в безмолвии келии. Симеон делился опытом, как в молитве он ощущал Христа живым в своем сердце, и призывал иноков к тому же: без такого внутреннего приятия подвиги внешние – лишь тень.
На Руси христоцентричность монашества эволюционировала в XI–XII веках под влиянием киевских пещерных обителей. Преподобный Феодосий Печерский, опираясь на Студийский устав, внедрял практики, где литургическая жизнь и труд становились выражением верности Христу-Царю. В период иконоборчества VIII–IX веков византийские монахи, включая преподобного Феодора Студита, отстаивали почитание икон как свидетельство воплощения Слова, что напрямую формировало их духовный облик. В эпоху монгольского ига русские старцы, начиная с преподобного Сергия Радонежского, переосмысливали эти традиции, делая христоцентричность оплотом не только собственно иноческого, но, гораздо шире, национального бытия.
В поздневизантийский период, XIV–XV века, исихасты – святитель Григорий Палама и его последователи – довели этот принцип до апогея, провозгласив боговидение через Иисусову молитву сущностью монашеского пути. Григорий Палама в своих триадах утверждал, что исихасты достигают боговидения именно через Христа как Посредника между Богом и человеком. В монашеской жизни Христос занимает место Учителя, Который ведет через тьму к Преображению. Афонские обители стали хранилищем этого наследия, где каждый монах, от новоначального до схимника, жил в постоянном призыве имени Христова.
В более поздних текстах, отражающих византийское наследие, христоцентричность связывается с церковной иерархией, где епископы и пресвитеры выступают как иконы Христа-Пастыря, а монахи – как Его воины в невидимой брани. Это понимание сохраняется в русском православии, где жития преподобных Сергия Радонежского или Нила Сорского иллюстрируют, как Христос становится мерилом всякого делания, от кельи до общежительства.
Таким образом, через века церковные кризисы и соборы лишь подчеркивали центральность Спасителя в монашеском устроении, от пустынных келий до лаврских стен. Эти наставления отцов переплетаются в единую ткань. Христос всегда остается тем самым центром, вокруг Которого вращается монашеская жизнь.
В центре монашеского молитвенного ритма всегда пребывает образ Христа, к Которому устремляется душа через постоянное помышление и призывание имени Спасителя. Святые отцы подчеркивали, что истинная молитва – это не механическое повторение слов, а живое единение с Господом, где каждый вздох монаха несет в себе воспоминание о Голгофе и Воскресении.
Духовное делание монаха строится на подражании земной жизни Спасителя, где аскетические усилия служат не самоцелью, а средством приближения к Нему. Монах, подобно апостолу Павлу, умирает для мира, чтобы жить для Христа, и его ежедневные труды наполняются смыслом только в перспективе спасения во Христе. В палестинских лаврах IV века, по свидетельствам житийных сказаний, иноки подражали Христу в Его сорокадневном посте, воздерживаясь от пищи не ради телесного истощения, а чтобы через голод плоти утолить жажду духа по Богочеловеку.
Особое место в этом делании занимает святоотеческое понимание молитвы как борьбы с невидимыми врагами, где Христос выступает главным Заступником. Преподобный Иоанн Лествичник в «Лествице» сравнивал молитву с огненным оружием, направленным против бесовских сетей, и советовал монахам непрестанно призывать имя Иисуса, чтобы Его сила развеивала тьму страстей. Монахи древних скитов, собираясь на полунощницу, не просто пели псалмы, но мысленно сопереживали Христу в Его молитве на Елеонской горе, черпая силы из Его примера смирения и послушания.
Эта практика переплетается с трудовым послушанием, где даже простые занятия – плетение корзин или копание земли – освящаются воспоминанием о Христе-ремесленнике из Назарета. Преподобный Исаак Сирин наставлял, что истинное делание – в непрестанном хранении образа Христа в сердце, где молитва перестает быть отдельным часом, становясь состоянием бытия. Таким образом, молитвенное и духовное делание формирует монаха как живую икону Христа, где каждая черта его аскезы отражает черты Богочеловека.
Святые отцы подчеркивают, что пост и воздержание от пищи служат напоминанием о Голгофском подвиге, где Спаситель добровольно принял голод и жажду ради искупления. Так, в египетской пустыне отшельники, подобно преподобному Антонию Великому, проводили недели на хлебе и воде, видя в этом не просто телесное истощение, а сораспятие со Христом, о котором говорит апостол Павел.
Подвиг молчания и безмолвия дополняет телесную аскезу, направляя ум к Христу как единственному Слову. Исихасты IV века практиковали непрестанное помышление о Господе во время трудов, избегая празднословия, которое рассеивает сердце.
Послушание возникает как ключевой элемент христоцентрической аскетики, где монах уподобляется Христу, Который смирил Себя, быв послушным даже до смерти (Флп. 2:8). Авва Дорофей в своих поучениях приводит случаи, когда иноки выполняли самые непонятные поручения старцев – мытье ног или ночные бдения у ворот, – не ропща, но видя в этом Крестный путь Учителя. Подобное делание формировало характер, где воля подчиняется Христовой через настоятеля игумена, предотвращая гордыню, которая разрушает подвижничество.
Телесные лишения – ношение власяниц, стояние на коленях часами – служат орудием борьбы с похотями, чтобы душа устремилась к Небесному Жениху. В контексте общинной жизни аскеза становится коллективным подвигом: братия совместно воздерживаются от сна во время Пасхи, чтобы бодрствовать со Воскресшим, усиливая взаимную поддержку в христоподражании.
Борьба с помыслами требует ежедневного напряжения, где монах отвергает блудные и гневные искушения именем Христовым. Лестница добродетелей возводит от смирения к боговидению, где каждый шаг – славословие Спасителю. Отцы Церкви отмечают, что истинный подвижник, претерпевая бесовские нападения, уповает на Христа как на Победителя ада, обретая в Нем источник силы. Таким образом, аскетический труд перерастает в литургию жизни, где тело и душа приносятся в жертву во славу Распятого и Воскресшего.
Авва Дорофей подчеркивал, что в общинном быте монах учится видеть в соседе образ Христа, скрытый под личиной слабостей и раздражений. В повседневных отношениях внутри келий и на работах проявляется христоцентричная любовь. Община становится школой смирения: старший уступает младшему в споре, уступая место Христу в сердце своем, а младший почитает старшего, памятуя о Христе как о Главном в Церкви. Такие отношения строятся на евангельском принципе, где служение низшему – это встреча с Самим Господом в Его уничиженном виде.
Иерархия в общине, по учению отцов-каппадокийцев, отражает небесный чин: игумен – как Христос-Глава, братия – как члены Тела Его. Преподобный Феодор Студит в своих правилах Типикона настаивал, чтобы каждое собрание начиналось с молитвы ко Христу, а разногласия разрешались через примирение во имя Его. Таким образом, общинная жизнь превращает монастырь в малую Церковь, где каждый акт служения – от совместного пения псалмов до уборки храма – укрепляет единство в Боге. В этом ритме монах не просто живет среди братьев, но растет в подражании Христу-Служителю, чья кротость освещает даже самые будничные хлопоты.
Древние отцы, размышляя о богообразности человека, учили, что в общине раскрывается образ Творца через взаимное прощение и поддержку. Такие моменты формируют духовный климат обители, где христоцентризм не абстракция, а живая ткань отношений. Общинное служение также учит распознавать волю Божию в нуждах братьев, будь то совет в духовных сомнениях или совместный пост. Святитель Игнатий (Брянчанинов) в своих письмах напоминал, что истинное единство рождается не из симпатий, а из сосредоточенности на Христе, Который Сам стал примером братской жизни в апостольском сонме.
Монашеская жизнь в общинах сталкивается с давлением массовой культуры, ценности потребления и развлечений проникают даже за монастырские стены. Информационный шум усиливает разобщенность: смартфоны и интернет врываются в кельи, предлагая бесконечный поток новостей и споров, где монах рискует утратить тишину сердца. Социальное служение отвлекает от аскетического делания.
Внутренний кризис усугубляется дефицитом наставников – многие обители страдают от нехватки опытных старцев, что приводит к формализму в богослужениях и ослаблению личного богопознания. Без христоцентричного якоря дела церковной и, в частности, монастырской, благотворительности скатываются в филантропию без покаяния.
И именно в этих условиях наставления древних подвижников обретают особую остроту. Монахи опираются на них, чтобы противостоять размытию границ между духовным и мирским, сохраняя Христа в центре повседневного бытия. Таким образом, патристика адаптируется к вызовам, питая живую ткань монашеского уклада.
Христоцентричность пронизывает всю монашескую традицию Православной Церкви, становясь стержнем, вокруг которого строится духовный подвиг инока. Святые отцы, от Антония Великого до Паисия Святогорца, неоднократно подчеркивали, что без постоянного взора на Христа вся аскеза рискует превратиться в пустую формальность. В их текстах жизнь монаха предстает как непрестанное усилие уподобиться Спасителю – через молитву, смирение и любовь к ближним. Такой подход не просто теоретическая установка, а живая практика: отцы-пустынники видели в каждом испытании возможность ближе подойти к Христу, а афонские старцы учили видеть в братиях образ Сына Человеческого.
В историческом разрезе этот принцип эволюционировал, адаптируясь к вызовам эпох, но всегда сохранял суть – полное предание себя Богу во Христе. Общинная жизнь монастырей, подвижничество в одиночестве, служение миру – всё это обретает смысл лишь в христоцентрическом измерении. Сегодня, когда монашество сталкивается с секуляризацией и внутренними кризисами, учение отцов остается спасительным ориентиром. Оно побуждает современных иноков возвращаться к истокам: к Иисусовой молитве как дыханию души, к послушанию как пути к свободе во Христе, к аскезе как свидетельству о Царстве.
Перспективы развития этой традиции связаны с осмыслением ее в контексте церковной полноты. Христоцентричность не изолирует монаха, но делает его солью земли, способной влиять на общество через тихое сияние святости. В конечном счете, она формирует не просто образ инока, а целостный духовный ландшафт Церкви, где каждый шаг – к Воплощенному Слову. Таким образом, принцип этот не устаревает, а раскрывается в новых поколениях, питая монашескую жизнь вечным источником благодати.
